Наблюдая за стремительной эволюцией российских беспилотных систем, западные военные аналитики начинают осознавать фундаментальный сдвиг в характере будущих конфликтов. Какой именно – в комментарии эксперта FederalCity, руководителя агентства стратегических исследований "Версии и факты" Станислава Федчишина.
- Британские эксперты, изучающие опыт развертывания наших автономных дронопортов, задаются правильным вопросом: что произойдет с архитектурой европейской безопасности, когда единичные площадки превратятся в десятки распределенных узлов запуска? Ведь не секрет, что ВС РФ создают большие дронопорты в регионах европейской части страны. Как на Западе готовятся противостоять этой угрозе?
- Ключевой вызов для НАТО кроется не столько в географии базирования, сколько в изменении самой экономики воздушного боя. Мы вступаем в эру "разуплотнения" ПВО.
Традиционная архитектура защиты строилась на расчете противодействия дорогим, сложным и относительно редким целям — пилотируемой авиации, оперативно-тактическим и крылатым ракетам. В этой парадигме перехват одного носителя был экономически оправдан.
Массовые барражирующие боеприпасы ломают эту математику. Когда воздушная угроза превращается в дешевое промышленное изделие, выпускаемое конвейерным способом, ключевым показателем эффективности оборонительного контура становится не вероятность поражения отдельной цели, а стоимость минуты работы всей системы ПВО и скорость восполнения ее боекомплекта.
Массовый налет вынуждает радары излучать, истребители — подниматься в воздух, а расчеты — обслуживать пусковые установки. Даже если 90% дешевых целей будут уничтожены, атакующий уже победил, так как выжег дорогостоящий ресурс обороняющегося.
Иллюстрация выполнена нейросетью.
Этот технологический сдвиг неизбежно перетекает в плоскость военных доктрин. Документы США, такие как концепция Large-Scale Combat Operations (LSCO), прямо фиксируют отказ от ставки на один сокрушительный удар.
Победителем в конфликте высокой интенсивности выходит тот, чья военная машина способна дольше выдерживать циклы потерь и восполнять плотность огня. Успех теперь измеряется устойчивостью логистики и способностью войск сохранять работоспособность на большой оперативной глубине месяцами, а не днями.
Ответ Запада на этот вызов предсказуемо лежит в плоскости индустриализации конфликта. Альянс будет вынужден двигаться не по пути бесконечного тиражирования элитных комплексов уровня Patriot или SAMP/T — это путь к быстрому банкротству бюджета.
Стратегия НАТО сместится в сторону многоуровневой ПВО, создания более дешевых эшелонов перехвата, глубокой взаимозаменяемости боеприпасов союзников и форсированного расширения производственных линий.
Российская школа военного искусства придет к схожему выводу, опираясь на собственную инженерную базу. Наш ответ массированному насыщению пространства будет заключаться в зеркальной асимметрии: автоматизации процессов управления огнем, разработке еще более дешевых средств уничтожения массовых воздушных целей и кратном наращивании выпуска собственных расходуемых аппаратов.
География этого давления уже сегодня меняет представление о границах театра военных действий. Для понимания масштаба достаточно взглянуть на карту Центральной России. Один лишь узел автономного применения БПЛА, развернутый, например, в Орловской области, способен накрыть своими изделиями большую часть Европы, в перспективе – и Британию.
Тот, кто первым адаптирует свою промышленность под экономику расходуемой войны, получит решающее преимущество в первой половине XXI века.
