Речь идет о государственном планировании, масштабном импортозамещении через госзакупки и усиление госсектора в промышленности – эксперт FederalCity, руководитель агентства стратегических исследований "Версии и факты" Станислав Федчишин.
- Все чаще в СМИ публикуются мнения, что в последние годы каркас российской экономической политики все отчетливее копирует не западные рыночные стандарты, а базовые принципы китайской модели. Соответственно, утверждается, что государство все больше берет бизнес под контроль. Вы согласны с авторами этих материалов?
- Не во всём. Важно понимать: это не слепое подражание Пекину, а вынужденная архитектурная адаптация под давлением внешних обстоятельств после 2022 года. Когда доступ к западным рынкам и технологиям оказался заблокирован, Москва естественным образом повернулась к единственному крупному соседу, который полвека успешно строит экономику в условиях частичной изоляции.
Однако масштабировать китайский опыт на все 100% на российскую почву с математической точки зрения невозможно. Мы сталкиваемся с колоссальной разницей в весовых категориях.
ВВП Китая превышает 20 триллионов долларов против наших 2,5 триллиона по итогам 2025 года. Китайская машина разогнана десятилетиями сверхбыстрого роста — за 40 лет реформ экономика Поднебесной увеличилась в 50 раз.
Россия же после восстановительного скачка в 4,9% в 2024 году резко затормозила рост ВВП до скромного 1% в 2025-м (при этом промышленность выросла всего на 1,3%). Текущее замедление власти называют "таргетируемым" и связывают с жесткой борьбой ЦБ против инфляции, но факт остается фактом: мы переходим от развития к удержанию стабильности.
Тем не менее, главное структурное сходство двух моделей сегодня — доминирующая роль государства. По оценкам РАНХиГС, вклад госсектора и госкомпаний в российский ВВП уже превысил 56%. Для сравнения: в Китае этот показатель составляет около 40%. Но дьявол кроется в деталях баланса.
Иллюстрация выполнена нейросетью.
В КНР негосударственный сектор генерирует более 80% рабочих мест и занимает свыше 60% экономики. Российская модель гораздо монолитнее: она критически зависит от нескольких десятков крупных государственных корпораций, которые далеко не всегда могут похвастаться операционной эффективностью частного бизнеса.
Наиболее ярко конвергенция видна в политике технологического суверенитета. Доля китайского оборудования в нашем импорте перевалила за 43%, увеличившись в четыре раза. Только в 2024 году закупки промышленного оборудования из КНР составили 5,8 миллиарда долларов. Государство заливает эту проблему деньгами: программа Минпромторга насчитывает свыше 240 миллиардов рублей, через Фонд развития промышленности выдано льготных кредитов еще на 104 миллиарда.
Но здесь пролегает главная развилка между нашими траекториями. В Китае технологический рывок обеспечили частная инициатива и жесткая внутренняя конкуренция. В России импортозамещение пока работает скорее, как государственная инженерия.
Бизнес относится к ней со скепсисом: более 60% компаний сомневаются в долгосрочной надежности новых отечественных или восточных решений. Ситуацию усугубляет кадровый голод — дефицит инженеров и рабочих рук в обрабатывающей промышленности достигает 2 миллионов человек. Станки можно купить, компетенции — нет.
В основе китайской системы лежит централизованное планирование, где государство берет на себя инфраструктурные риски, а частный капитал обеспечивает взрывной рост внутреннего спроса и занятости.
Россия сейчас тоже активно внедряет элементы госпланирования через национальные проекты и стратегические программы. Однако у нас усиление государственного контроля парадоксальным образом сопровождается сжатием пространства для малого и среднего предпринимательства.
