Как геополитика и логистика убивают единый глобальный рынок энергоресурсов – в интервью с экспертом FederalCity, экономистом Евгением Кренским.
— Ещё недавно нефть называли самым глобальным товаром в мире. Один баррель стоил примерно одинаково для всех, а разница цен объяснялась лишь качеством сырья и фрахтом. Что изменилось?
— Та модель окончательно уходит в прошлое. Мы привыкли считать стоимость нефти от скважины — сколько стоит поднять её из пласта. Но сегодня эта цифра почти ничего не говорит конечному покупателю. Реальная цена формируется на сложном пути: терминал, поиск танкера, страховка груза, финансирование сделки, проход через зоны военных рисков. В условиях, когда Ормузский пролив или Баб-эль-Мандебский пролив становятся не просто точками на карте, а инструментами давления, стоимость маршрута начинает конкурировать со стоимостью самой добычи.
— То есть география теперь важнее геологии?
— Именно это я называю переносом себестоимости от месторождения к доставке. Месторождение с копеечной добычей может давать потребителю самый дорогой баррель, если путь до него лежит через зону конфликта. И наоборот: более дорогая сланцевая скважина окажется экономически эффективнее дешевой ближневосточной, если между ней и НПЗ существует короткая, безопасная труба или гарантированный морской коридор.
— Как при этом ведут себя биржевые индикаторы вроде Brent или WTI? Они всё ещё отражают реальность?
— Всё меньше. Биржевая котировка — это бумажная нефть, финансовый ориентир. А реальная физическая партия торгуется с огромным разбросом — премиями и дисконтами. Этот разрыв зависит уже не только от серы в сырье, но и от доступности флота, санкционных ограничений, способов оплаты и возможности вообще провести судно из точки А в точку Б. На спокойном рынке эти отклонения были управляемыми. В раскалывающемся мире они становятся определяющими.
Иллюстрация выполнена нейросетью.
— Получается, единого мирового рынка больше нет?
— Он распадается прямо у нас на глазах. Бумажная нефть и физическая нефть расходятся. На экране терминала мы видим одну цену, а реальный промышленник в конкретной стране платит совершенно другую за физический объём. Более того, базовым вопросом становится уже не "сколько стоит баррель?", а "есть ли он здесь физически и можно ли его сюда привезти?". Это и есть регионализация. Вместо одного глобального товара возникают несколько замкнутых контуров со своей логистикой, валютами расчётов и системой страхования. Китай формирует свой контур поставок, Европа — свой под давлением отказа от российского сырья, США опираются на внутреннюю добычу и Канаду, Евразия выстраивает собственные транспортные коридоры.
— Нефть — первая в этой очереди?
— Да, она всегда была опережающим индикатором. Если физический рынок отрывается от единой мировой цены, та же логика неизбежно ударит по остальным стратегическим товарам. Посмотрите на продовольствие, зерно, удобрения, медь, алюминий, никель. Для них порты, железные дороги, электроэнергетика и политический доступ к маршрутам важны ничуть не меньше, чем для углеводородов.
— Значит, старая формула ценообразования мертва?
— Формула "мировая цена плюс доставка" работает всё хуже. Ей на смену приходит другая: региональная доступность плюс стоимость контроля над всей цепочкой поставок. И это гораздо более глубокий тектонический сдвиг, чем очередной скачок котировок. Перед нами постепенный демонтаж единого мирового товарного рынка и его распад на автономные физические зоны. Цена на экране монитора всё чаще показывает стоимость спекулятивной бумаги. А настоящую цену ресурса определяет ответ на один простой вопрос: можешь ли ты реально получить этот товар на своей территории легальным способом вовремя.
